Меня сегодня весь день преследует навязчивое воспоминание: об относительно небольшой группе представителей одного славянского народа, решившихся не только объединиться и сражаться за свои убеждения, но не боящихся побеждать, — о таборитах.
Я не стану рассказывать, каковы были их убеждения. Они жили в другом мире, и вопросы религиозные, кажущиеся нам сейчас чем–то надуманным и оторванным от жизни, в рамках их психической реальности были самыми важными и совершенно реальными. Наверное, так же как нам сложно понять их, они не поняли бы, почему для нас столь преходящие вещи, как политическое будущее наших стран и разворованные миллиарды, являются чем–то значительным, а вечные муки ада и спасение души (и ведущее к нему Причастие) — нет. Как по мне, так нам и не нужно их понимать. Они отстаивали свои идеалы — а какие, сути вовсе не меняет.
Итак, они не были воинами — это были обыватели, собравшиеся под едиными знамёнами, добившиеся в своих рядах слаженности, а в поступках — дисциплины, и выработавшие гениальную боевую тактику. Благодаря этому они смогли не просто «стать героями», но систематически бить феодальные армии — прекрасно вооружённых и закованных в казавшуюся неуязвимой броню профессионалов–наёмников.
Вначале табориты были вооружены только орудиями собственного мирного труда: косами, серпами, цепами для обмолота зерна, топорами. Но уже после первых побед они обзавелись трофеями: алебардами, копьями и, самое главное, арбалетами и ручным огнестрелом. Они не стеснялись побеждать и не боялись брать в руки настоящее, «взрослое» оружие.
Основой их тактики стало применение телеги, снабжённой подъёмным щитом с бойницами. Боевой расчёт телеги — 10–15 человек с разным вооружением: в каждой были и стрелки, выкашиващие противника ещё на подходе, и люди с длинным древковым оружием, «затыкивающие» из–за щитового прикрытия противника, пытающегося штурмовать укрепление, и люди с оружием ближнего боя, на случай, если кто–то, всё–таки, прорвётся. Повозки ставились кругом, укреплённой частью в сторону противника, и связывались между собой цепью.
Наёмники любят и умеют устраивать избиение безоружной топлы, согнанной в кучу на открытой местности, при условии что сам наёмник, облачённый в броню, уверен в собственной безопасности. Атаковать вагенбург — совсем другое дело. Когда ещё на подходах к противнику он видит раненых «коллег», а подойдя к укреплению, вынужден топтаться в нерешительности или лезть на копья через двухметровый деревянный щит, как–то сама собой у него зарождается мысль: «Нафиг нужна такая работа!» Ибо нет такого жалования, соцпакета и пенсии по выслуге лет, чтобы за них по–настоящему умереть (прямо здесь и сейчас, а не в теории), причём болезненно.
У таборитов же вопросов не возникало — они не ждали возможности соскочить с мероприятия на условиях амнистии, а их лидеры думали не о министерских и парламентских креслах. Решимости добавляла форма вагенбурга — прорыв обороны означал верную смерть в ловушке, и поэтому варианта пойти на попятную у оборонявшихся быть не могло.
Когда атака захлёбывалась, а по описанным выше причинам, она захлёбывалась вполне ожидаемо и резонно, а части «профессионалов» были частично уничтожены, а частично деморализованы и принуждены к отступлению, табориты откидывали щиты своих повозок, открывали проходы и переходили в контратаку, жестоко и бескомпромиссно закрепляя свою победу. Вместе с тем, они ещё лучше вооружались и, заодно, «объясняли» участникам следующего штурма: «От нас не достаточно отступить, к нам лучше не приходить; так что, подумайте заранее, настолько ли вам необходимы ваше жалование и добыча».
Закончилось, правда, всё потом плохо. В мировой истории вообще сложно вспомнить эпизод с хэппи–эндом. Но это уже совсем другая история.
Ваша Денвераша 